01:05 

maded
Сказочка четверта.
О Шерлоке Холмсе и о его верном друге — докторе Ватсоне.
С ошибкам да с опечаткам, не правлена.
Сказочка народна, пунктуациею зело не отягчена.
И букаф дюже многа.
Без картинок
Но с лирическим отступлением.


А на Темзе уже и корабель ждет, а на корабле доктор Ватсон, Ирен Адлер в штанах да мужик лохматой да немытой— типа капитан. Оне ж, капитаны все такие. Всю ночь виски жрут с копчеными бобами, да портовых девок за буфера хватают, а днем спят где упали. Где ж им помыться да патлы обкарнать. Так и ходют, аки бабаи молдаванские.
*********************************************************************************************************
А еще, слышь, сказывают, жил на свете один капитан. Ну это так, история одна, припомнилось. Сперва в Старой Аглии жил, как и подобает путевому жентельмену. По морям ходил чин чинарем. В разных местах побывал.

Ну потом оно как-то этак повернулось, что пришлося ему тикать подальше за океян — кто правды не знал, тот думал, что то ли капитан дилижанс почтовый под откос пустил, то ли в кабацкой драчке зарезал не того, кого надобно, а может просто на приключения потянуло, а только двинул он в Новой Свет никого не спросясь. Сел на шхуну свою нову дубову да двумачтову, провианту набрал на полгода, лимонов да апельсинов само собой не забыл — чтоб цингою не маяться, паруса поднял, ветер словил да и двинул.

Ну а в Новом-то Свете своих этаких охотников за лучшей долей пруд пруди, кажный воторой ежели не ковбоец, так индеец.

Пришлося ему дальше двигать, на Юг. Оно-то дело молодое, на Юг так на Юг. Там и бананья прямо так на пальмах висят да и бабы куда как бойчее, в ламбаде да в постеле дюже ловки да горячи. Аглицким ледям до их ну никак не подровняться. И приплыл капитан в чудо страну заморску — Эквадор, а там красота! По календарю зима в разгаре, а у их колибри летають, да шиповник цветет. У аж и красив-то был капитан-то, сразу то забыл сказать я. Росту средненького, волосья рыжи да с завитушкам, рожа ряба, нос бататиной да в прожилках — словом, жентельмен писаной. На его и в Старом Свете бабы-то заглядывались, а тут-то и вовсе проходу ему не дают. Вот идет он по набережной, на красоты местныя очи таращит, а тут ему на встречу бабы из племени кара и киту и тумбе и даже из каньяри, да все так и падают штабелям, выбирай любую. Да и дураку ясно, что надобно белому жентельмену на смугянке-молдаванке жениться. Детки, сказывают, дюже красивыя выходят. Так он так и сделал, походил да посмотрел, ну да и подженился к дочке местного Дона Родригеса, к прекрасной Конгратьюлейте. Ну, он возрастом-то уже не парубок ведь, все чин чинарем сделал, сперва в церкву, а уж потом в койку — оно так надежнее.

И все-то у его стало как надо — и зуб-то золотой, и серьга-то в крайней плоти за пересечение Экватора, да и квартирка имеется, конечно, так себе, не хоромы какие но с балкончиком, да и жена, хоть и не аглицкая королева, лицом не бледна а смугла так ведь оно не самое главное. За то в Камасутре как рыба в воде. Вот живут оне, как водится, врозь — капитан целым годам на шхуне своей капитанит, марлинов ловит, да по кабакам индонезийским кипарисовы доски половыя облевыват, а жена-то слышь, дома сидит, платочек вышыват крестиком, да иногда молочника на бергамотовый чаек зазыват, так, на полшишечки — оно и понятно, женска тоска дело не шуточно. А тут оказия вышла, плавал капитан, плавал, да к родным-то берегам и заплыл нежданно негаданно — так у его лоция сложилась, вчерась на Новой Гвинее в покер резались, а седня гля — в одном кабельтовом родной Гуаякиль, город пролетарской качается.

Ну, капитан-то не стал голову себе ломать, что да как. Достал с рундука голубицу почтову и с приветом-то её к женушке-то шлет: - «Ты, дескать, жена моя женушка, мулаточка ты моя расчудесная, Конгратьюлейта неописуемая знай, дескать, и вставай пред фактом в чем мать родила. Прекрати вышивать крестиком платочек свой шелковой. Да гони ты всех молочников да сантехников от резного крыльца потому как муж твой, капитан дальнего плавания, шкипер коих в и в Старом-то Свете один на мильён, скоро кручены чалки кинет, ткнется бульбою в упругия боббинсы, продольный с поперечным обожмет да и в гавани семейной пришвартуется. Да ты уж хабчики-то из углов-то повымети, за труд не сочти. Камин растопи, подушки пуховы взбей всенепременно, Вискаря с подполу добудь, кьюкемберов да груздей соленых, да надень-ка ту прозрачну тряпицу, кою я тебе в жаркой Амазонии добыл. Соскучился я дюже. С приветом, твой капитан.»

К чести Конгратьюлейты Родригесовны, девы эквадорской, сказать надобно, что хоть не верила она в бога аглицкого, но поступала по совести и раз муж в моря уплыл, то ждала она его честно и с достоинством. Молочник не в счет. Так что повымела она хабчики, вискаря добыла, груздей намыла, кьюкемберов малосольных под маслице конопляно подрезала в вазочку хрустальну, потэйтосов на углях истомила с молочной козлятинкой, пеньюар накинула да и сидит ждет, любо дорого глянуть, прям Дочь Монтесумы, один в один. Думат - " вот и пришел с дальних морей суженой мой, узнаю ли его, ведь шесть лет прошло, как в заморски моря уплыл искать Эльдорадо свое , чтоб ему провалится там."

Сошел капитан на причал да и двинул походочкой вальяжной вдоль да по набережной к свой асьенде. Идет и думат, вот приду щас в родну асьенду, обниму Конгратьюлейту свою ненаглядную, хватану вискаря под малосольны кьюкемберы, отведаю потэйтосов томленых с козлятинкою да еще вискаря забульбоню под белы грузди да рыжи рыжики, да как потом прижму ко круди Конгратьюлейту свою ненаглядну...... И так ему годно в деше-то стало, ажно в глазах помутилося.

А тут на встречу ему морячок одноногой ковылят, костыликом помахиват, ножку приволакиват. Как увидал капитана да как заголосит:
«Капитан! Эгегей! Тысяча чертей! А помнишь как в Нантакете?! Эх и погуляли! Да ты словил ли свово Дикого Мобия? Сказывают, што плават он кругом Гренландии и горя не знат.»
Услыхал капитан те слова-то, лицом осерел да и осерчал - « Как так плават?!»
«Да вот так и плават, сожрал ногу мою да и плават, што ему сделатся?» - отвечат морячок тоскливо.
Повернулся тогда капитан и бегом назад, на дубову шхуну, концы отдал, гарпун навострил и кричит - «Айда Дикого Мобия ловит!»

И уплыл. Больше его в Гуаякиле не видали.

Так и просидела у окна Конгратьюлейта в прозрачном пеньюаре до позднего вечера, все глаза проглядела. Одно слово, Пенелопа Пенелопою. Да таково оно счастье женско, переменчиво, как ветер в Самоедской тундре. Да оно не беда. Пришел утром молочник, пожалел Конгратьюлейту да и вискарю пропасть не довелось.

А у Дикого Мобия того, сказывают слышь, дюже худой характер был. Он, сказывают, ишо китенышом сбег из Филадельфийского океанариума в открыто море. Да так и стал плавать в океяне-то. И сперва был он просто кит-убийца, каких в каждом море хоть поварешкой черпай — полным полно. А только этот особой был. Покуда в океанариуме-то чалился, много чего там повидал, понасмотрелся, научился да и озлобился в конец.

Оно ведь как, сидит себе на печи детинушка, осину от березы не различает, а нравом кроткой да покладистой, а вот как поднесут ему проходящщи бродяжны люди ковшик бражки, как сдвинут детинушке шарики за ролики, да как выйдет он из избы и не приведи господи — книжицу где раздобудет да ума наберется и вот те нате - хрен в томате, уже и меч ему подавай и дубину. Мол все-то он про жись понял, все-то он по полочкам разложил и теперь пойдет Добро сеять да Зло с корешкам рвать. Так стало быть зло-то оно как раз в знании-то и гнездится.

Вот поумнел кит-убийца и ума-то, сказывают, хватило ему не только на дерзкий побег. И был-то он сперва как все киты, мохнат да спокоен, а как поумнел, так весь волос-то с него и повылез. Ну а уж какая зловредность через ум то вышла, про то слов не хватит рассказать. Ну и прозвали его Дикий Мобий. Почему Дикий, оно понятно, а вот почему Мобий — тут варианты есть. Одни сказывают, что бродил по пампасам шаман один, лысый как коленка и звали его Мобий, что по древнеольмекски означает Лысая Башка. И был он настолько лысый, что первое, что в нем встречные видели, была лысина. Вот и прозвали кита-убийцу Диким Мобием, потому как тоже самое, сперва из моря-океяна лысая его башка подымалася, а уж потом и все остальное. А ешо сказывают учены люди, что Мобий это не просто так, а это есть сосредоточение пучностей сублимативной конгруэнции и что в имени этом и Инь присутствует и Янь тут же. А поскольку мало кто шурупит в таковых делах, то наплеваю ка и я в таки дебри лезть.

Стало быть сбег Дикий Мобий из садка и потом много чего еще отчебучил. Сперва уплыл в Саргассово море да и давай там кругам плавать. Да так плавал, што водоворот там этакой завертелся. Так глянешь — не видать, а листочек в воду кинешь — гля, а он-то и поплыл. Ну в тот водоворот много кораблей затянуло. Потом, сказывают, Дикий Мобий повадился фрегаты аглицкия топить. Разгонится и со всей дури по фрегату и треснет лысой башкой — тут-то его как раз и прозвали Диким Мобием. А кораблики-то в те поры хрупкия были, сосновы да еловы. Вот и потопил Дикий Мобий тех фрегатов без счету.

И началася на этого кита нешуточна охота. Королева-то аглицкая осерчала, сказывают, очень сильно. Даже зарумянилась. Поняли тогда сэры тогдашние, что ежели что, сидеть им на кольях аки грачам на заборе. Кликнули клич и даже грамотку сварганили — дескать, ежели какой отважной китобой али другой кто того Дикого Мобия гарпуном подколет до смерти, тому гульденов насыпем полну шапку, ну, а ежели кто изловит сего гадского кита живьем, тому ешо и полные карманы золотишком набъем и грамотку каку-нибудь справим, да шхуну нову дубову выпишем.

Тут-то и нарисовался наш капитан, дескать - словлю я вам Дикого Мобия, как есть словлю! И ведь словил! Прям в тот же день к вечеру живьем приволок и пред королевски очи в неверном свете заходящего солнышка на пол-то и вывалил. Давай тут все у его спрашивать, что да как, но капитан туману поднапустил, не колется. Да и ладно. Тут на радостях ему златых гульденов полну шапку навалили, да и в карманы тоже добавили, грамотку справили, да и шхуну выдали, нову да дубову. Со двумя мачтами. Словом, как обещали — королевски сэры слов на ветер не бросают. Тут как раз дело к ночи, пир горой, а утром, как проспалися гля, а кит-то обритой! Как есть мылом намыленый, да тупым ножом побритой! И не Дикий Мобий вовсе, а самый обыкновенной лохматой кит-убийца, коих в базарный день на полушку по три штуки дают. Ой забегали сэры —« А подать нам капитана!, а что за капитан! Где дубова шхуна с двумя мачтами?!Чё за кидалово?!»

А интендант её величества аглицкой королевы и говорит — «А нету капитана, уплымши оне»
«Куда это оне уплымши?!» - кричат сэры? - «Кто велел?!»
«Так вы и велели» - отвечает интендант её величества аглицкой королевы - «да ешо по ящику лимонов да апельсинов выдать приказали, вот на то и грамотка есь».
Поняли тогда сэры, что обманул их капитан. Да того уже и не видать, уплыл за горизонт.
Така вот история.

Правда али нет, я не ведаю, а ешо сказывали люди, што капитану тому от Дикого Мобия потом беда вышла не малая. Бегал капитан от судьбы, бегал, да не убежал. Затерло как-то его шхуну дубову во льды в Баффиновом море, как лимоны все вышли - цинга за него взялась, ром кончился на раз, матросы друг дружку поели, один только остался, боцман спятил и стал из дубовых балясин ручки для ножей делать да и шхуна треснула да потопла. Едва капитан да последний матрос успели на торосы спрыгнуть. Как были в ночных сорочках, так и спрыгнули. Вот идут они по ледяному полю, голодают. А капитан всегда матросов своих жалел, а тут и вовсе жалко ему стало последнего матроса, этакий-то он был весь тощенкой да обездоленной.

«Как звать-то тебя, родимой?» - спрашиват капитан.
«Германом кличут» - отвечает матрос.
«Что ж за имя этакое у тебя, ты никак гомик?» - спрашиват капитан.
«Никак нет, господин капитан, я гетеросексуален со всех сторон, только вот кушать хочется» - отвечает матрос.

Выташшил тогда капитан ножик, отрезал у себя с ноги филейную часть и накормил несчастного. Ну и идут стало быть дальше, гля — полынья. Ну, думают, ща водицы студеной изопьем. Плевать, что солена водица. Подошел капитан к полынье, на коленки встал, бороду за воротник заткнул, чтоб не замочить, на морозе сухая борода — первое дело!, - да окровавлены десны свои, цингою нарушенные, к полынье-то придвинул и губы трубочкой вытянул, чтоб воды всосать, а от туда Дикий Мобий на него пялится и говорит человечьим голосом :

«Ну что капитан, ты пошто аглицким сэрам врал, что меня словил? Нехорошо вышло. Я тут в море-океяне плаваю, башкой своей фрегаты тараню, а ты с полной шапкой гульденов по кабакам шляешься? Хреновое вырисовывается дело. А схаваю ка я тебя ща вместе с бородой!»

Раскрыл пасть и хотел капитану голову откусить, да побрезговал — уж больно некрасиво у того было от цинги все. Решил тогда нижнюю часть тела куснуть.

Хоть и истощенный был капитан, хоть и ошарашила его речь китовая, а увернулся он от Дикого Мобия, только и успел тот капитану одну ногу откусить. Запрыгал тогда капитан на другой-то ноге, а кит ему из полыньи-то кричит:

«А схаваю я тебя все равно! А схаваю! А схаваю!...схаваю.. сахаваю....ахав...аю.. хаваю.. ..аваю.. ахав ...ахав...» - повторяло еще долго эхо гуляя среди торосов....

С той поры и прозвали капитана Ахавом. А матрос Герман не помер, а очень даже выжил, правда, зарекся по морям шастать. На берегу осел, образование получил, брюшко отрастил и стал себе книжонки пописывать.

А капитан Ахав спятил как есть. Ему бы куда-нить на Мадагаскар слинять, так нет же, давай по морям за Диким Мобием гоняться. Так и сгинул.

Ну а Конгратьюлейта Родригесовна не долго маялась в одиночестве. Отец ейный, знатный Дон Родригес стукнул кулаком по столу и выдал дочь замуж вторично за губернатора Джамайки. Тот было заартачился, да как увидал Конгратьюлейту в пеньюаре, так и согласился.

Така вот история в аккурат и вышла.

Ну дальше про Шерлока холмса сказывать надобно...

URL
Комментарии
2010-10-12 в 22:39 

Бронислав Чукотский
Летит пакет, из целлофана птица, и чужды все ему границы (с)
это туповато наверное. но я не поняла, о каком таком капитане идет речь :) ну а про шерлока здесь совсем мало

2010-11-16 в 10:00 

maded
Да, про Холмса тут практически нет ничего ):
А капитан... Жил давным давно такой капитан Ахав, мотался по морям-океанам, ловил Моби Дика и поймал себе на погибель:
(...Упрятав лето в рукав,
Зажав прощанье в руке,
Ушел последний Ахав,
Оставил свой Нантакет.
Никто его не спросил:
Куда ты лезешь, старик,
И все ль в порядке с тобою?
Как ледяной кашалот
Зима выходит в зенит,
В непробиваемый лед
Гарпун бессильный звенит.
Опять по черной воде
К лагунам солнечных стран
Плывет костыль китобоя....) (С)

URL
     

без названия

главная